Печать: Шрифт: Абв Абв Абв
admin 25 Октября 2007 в 14:03:41
Оставьте Ваше сообщение
Комментарии, по рейтингу, по дате
  Гость 24.05.2011 в 19:41:20   # 124674
Диагностика психических заболеваний

Диагностика психических заболеваний в младенчестве остается трудноосуществимой и малодоступной. Тем не менее по данным ретроспективного анамнеза, представленным в работах известных отечественных и зарубежных детских психиатров, нарушения психомоторного развития и различные неврологические отклонения, в том числе и двигательные, в раннем детстве обнаруживаются у 65-80% детей, больных шизофренией, ранним детским аутизмом, олигофренией и другими заболеваниями. В общей картине психических заболеваний у детей раннего возраста им принадлежит заметное место. В младенчестве они нередко затушевывают патологию собственно психических функций, приводя к ошибочной диагностике, в связи с чем их распознавание и правильная клиническая оценка приобретают диагностическое и лечебное значение.

Двигательный анализатор в первый год жизни ребенка является зоной интеграции и перекодирования поступающих афферентных импульсов и определяет общее поведение ребенка. Между его созреванием и психическим развитием ребенка, как правило, имеется тесная связь.

Изменения в сроках приобретения двигательных навыков, с одной стороны, указывают на отклонения в созревании нервной системы, а , с другой стороны, могут отражать нарушение формирования связей двигательного анализатора со зрительным, слуховым, кинестетическим и психическими функциями, искажая организацию простых движений, сложных двигательных актов или двигательное поведение в целом. Можно полагать, что онтогенез моторики и его отклонения не только отражают процесс созревания нервной системы, но и служат индикаторами имеющейся или формирующейся психической патологии и могут быть выявлены. Эта гипотеза была положена в основу проведенного исследования.

Наше сообщение основано на результатах 10-летнего перспективного комплексного наблюдения за нервно-психическим развитием и динамикой неврологических симптомов у 103 детей от больных шизофренией родителей с динамическим психиатрическим и неврологическим обследованием. 46 детей поступили под наблюдение в возрасте 1-12 месяцев, остальные - в возрасте 1-3 лет. В качестве контрольных групп служили 30 детей, перенесших перинатальную гипоксическую энцефалопатию, и 38 больных детской шизофренией, независимо от генетической отягощенности.

Спустя 5-7 лет наблюдения проведена психиатрическая квалификация психического состояния детей от больных шизофренией родителей, в результате которой дети основной группы были разделены на 4 подгруппы: заболевшие шизофренией и ранним детским аутизмом (30 человек), дети с формированием шизоидной психопатии (33 человека), дети с другими психическими расстройствами нешизофренического круга (15 человек) и 25 детей оставались психически здоровыми. В этих подгруппах проведен сравнительный анализ локомоторного развития и двигательных нарушений во взаимосвязи с возникновением эндогенного процесса.

С позиции психиатрии раннего возраста впервые использованы эволюционно-неврологический метод и традиционное неврологическое обследование, а также разработаны другие неврологические приемы к изучению психической патологии в младенчестве. Для облегчения диагностики создана методика и схема оценки неврологического и психического развития детей первых лет жизни.

В ходе динамического наблюдения у детей с эндогенной психической патологией в 94% выделен особый тип формирования локомоторики. Его характеризует искажение постурально-моторной спирали развития и значительная задержка формирования двигательных навыков на фоне диффузной мышечной гипотонии и при отсутствии парезов. У подавляющего большинства детей данный тип локомоторики сочетался с диссоциацией психического развития как отдельных психических функций ,так и в их совокупности. На первом году жизни у детей с шизофренией и ранним детским аутизмом выявлялся характерный симптомокомплекс нарушений развития, нейро-психическая дезинтеграция, имеющий большую клиническую ценность: недостаточность адаптационных реакций, вегетативно-инстинктивные дисфункции, изменение общей активности , нарушение ориентировочных реакций, искажение эмоциональных реакций и отсутствие стремления к общению, отклонения в формировании предречевых этапов речи, нарушения постурально-моторного развития вплоть до задержки или искажения общего процесса нервно-психического развития. У здоровых детей данный тип формирования локомоторики не установлен ни в одном из наблюдений.
  Гость 24.05.2011 в 19:40:59   # 124673
ШИЗОФРЕНИЯ

ШИЗОФРЕНИЯ - психическая болезнь с тенденцией к хроническому течению. Причина заболевания неизвестна, нередко отмечается наследственная передача.
В зависимости от формы шизофрения наблюдаются различные проявления расстройства психики - бред, галлюцинации, возбуждение, гиподинамия и другие стойкие изменения, прогрессирующие по мере развития болезни. Первые симптомы не вполне специфичны: сходные расстройства могут быть и при других психических болезнях. Однако в последующем наступают стойкие изменения психики или, как их иначе называют, изменения личности. Они-то и характерны для шизофрении. Тем не менее степень их выраженности зависит от формы, этапа (раннего или позднего) течения болезни, темпа ее развития и от того, течет ли болезнь непрерывно или с улучшениями (ремиссиями).

На самых ранних этапах болезни, как правило, еще до возникновения выраженных явлений психоза, эти стойкие и все нарастающие изменения психики выражаются в том, что больные становятся малоразговорчивыми, необщительными, замыкаются в себе; они теряют интерес к своей работе, учебе, к жизни и делам своих близких, друзей. Больные нередко удивляют окружающих тем, что ими овладевает интерес к таким областям знаний и к таким занятиям, к которым они ранее не испытывали никакого влечения (философия, математика, религия, конструирование). Они становятся равнодушными ко многому из того, что раньше их волновало (семейные и служебные дела, болезнь близких), и, напротив, повышенно чувствительными к пустякам. Одни больные при этом перестают уделять внимание своему туалету, становятся неопрятными, вялыми, опускаются; другие напряжены, суетливы, куда-то уходят, что-то делают, о чем-то сосредоточенно думают, не делясь с близкими тем, что их в это время занимает. Нередко на задаваемые им вопросы отвечают длинными путанными рассуждениями, бесплодным мудрствованием, лишенными конкретности .

Подобные изменения у одних больных наступают быстро, у других исподволь, незаметно. У одних эти изменения, нарастая, составляют основное в картине болезни, у других вскоре возникают иные симптомы, т. е. развиваются различные формы заболевания.

Учитывая разнообразие проявлений болезни, диагноз шизофрении может поставить только врач-психиатр. Своевременная постановка диагноза необходима для правильного и успешного лечения и создания больному щадящих условий труда и быта. Несмотря на то, что причина болезни неизвестна, она поддается лечению. Современная психиатрия располагает широким выбором лечебных методов (медикаментозных, психотерапевтических, трудотерапевтических), позволяющих воздействовать на шизофрению . Сочетание этих методов с системой мер по восстановлению трудоспособности и способности к активной жизни в коллективе дает возможность добиться длительного отсутствия проявлений болезни.

Больные шизофренией вне обострений сохраняют трудоспособность, могут жить в семье, находясь под регулярным наблюдением психиатра. О состоянии больного, о возможности амбулаторного лечения или о необходимости госпитализации, о сроках пребывания в больнице может судить только врач. Оценка состояния больного как им самим, так и его родственниками часто ошибочна.

Распространены предрассудки в оценке происхождения шизофрении, особенно начавшейся в молодом возрасте. Ее причинами считают половое воздержание и избыточные умственные занятия. Попытки устранить действие этих «причин» чреваты тяжелыми последствиями для больного и его близких. Самолечение, «домашние средства» часто ведут к обострению процесса. При уклонении от лечения несоответствие поведения ситуации, вероятность импульсивных поступков и действий под влиянием галлюцинаторных переживаний или бредовых убеждений учащаются, степень опасности больного для самого себя и окружающих увеличивается.

Необходимы постоянное и регулярное наблюдение специалистов и строгое соблюдение врачебных рекомендаций. Как все психические болезни, шизофрения связана с ограничением выбора профессии. Вопросы выбора и смены специальности, работы должны решаться совместно с психиатром и в интересах больного.
  Гость 24.05.2011 в 19:40:41   # 124672
Симптомы психических болезней

Наиболее частыми симптомами психических 6олезней являются галлюцинации, бред, навязчивые состояния, аффективные расстройства, расстройства сознания, расстройства памяти, слабоумие. Галлюцинации - одна из форм нарушения восприятия окружающего мира. В этих случаях восприятия возникают без реального раздражителя, реального объекта, обладают чувственной яркостью и неотличимы от существующих в действительности предметов. Встречаются зрительные, слуховые, обонятельные, вкусовые и осязательные галлюцинации. Больные в это время действительно видят, слышат, обоняют, а не воображают, не представляют. Бред - ложное суждение (умозаключение), возникающее без соответствующего повода. Оно не поддается разубеждению, несмотря на то что противоречит действительности и всему предшествующему опыту заболевшего. Бред противостоит любому самому вескому доводу, чем отличается от простых ошибок суждения. По содержанию различают: бред величия (богатства, особого происхождения, изобретательства, реформаторства, гениальности, влюбленности), бред преследования (отравления, обвинения, ограбления, ревности); бред самоуничижения (греховности, самообвинения, болезни, разрушения внутренних органов). Навязчивые состояния - непроизвольно и непреодолимо возникающие мысли, представления, воспоминания, сомнения, страхи, влечения, движения, болезненный характер которых осознается, критически оценивается и с которыми субъект постоянно борется. Аффективные расстройства - расстройства, связанные с нарушением настроения. Их разделяют на маниакальные и депрессивные состояния. Для маниакальных состояний характерны повышенное радостное настроение, стремление к деятельности, ускорение темпа мышления, для депрессивных - пониженное, тоскливое настроение, замедление мышления. Расстройства сознания - преходящие кратковременные (часы, дни) нарушения психической деятельности, для которых характерны частичная или полная отрешенность от окружающего, различные степени дезориентировки в месте, времени, окружающих лицах, нарушения мышления с частичной или полной невозможностью правильных суждений, полное или частичное забывание событий, происходящих в период расстроенного сознания. Расстройства памяти выражаются в снижении способности запоминать, сохранять и воспроизводить факты и события. Полное отсутствие памяти называется амнезией. Слабоумие - необратимое обеднение всей психической деятельности, сопровождаемое утратой или снижением полученных в прошлом знаний и навыков. Слабоумие бывает врожденным или возникает в результате перенесенных заболеваний.
  Гость 24.05.2011 в 19:40:18   # 124671
В происхождении неврозов и реактивных психозов основную роль играют психические травмы, к-рые иногда только провоцируют наследственную предрасположенность к болезни. В происхождении психических заболеваний определенную роль играет комбинация причинных факторов с индивидуальными особенностями человека. Например, не у всех лиц, страдающих сифилисом, развивается сифилитический психоз, и только у небольшого числа больных атеросклерозом сосудов головного мозга возникает слабоумие или галлюцинаторно-бредовой психоз.

Развитию психического заболевания в этих случаях могут способствовать предшествующие основной болезни травмы мозга, бытовые интоксикации (от алкоголя), некоторые болезни внутренних органов, наследственная отягощенность психическим заболеванием. Пол и возраст также имеют определенное значение в развитии психических болезней. Так, например, психические расстройства у мужчин встречаются чаще, чем у женщин. При этом у мужчин чаще наблюдаются травматические и алкогольные психозы, у женщин - маниакально-депрессивный психоз и инволюционные (предстарческие) психозы, депрессии. Это, вероятно, объясняется не столько биологическими свойствами пола, сколько социальными факторами. Мужчины в силу сложившихся традиций чаще злоупотребляют алкоголем, и в связи с этим, естественно, у них и чаще наблюдаются алкогольные психозы. В такой же мере не от биологии пола, а от социальных условий зависит преобладание у мужчин психозов травматического происхождения.

Что касается возраста, то совершенно очевидно, что многие психические болезни наблюдаются только у детей, или только в пожилом возрасте, или преимущественно в каком-либо одном возрасте. Частота ряда заболеваний, напр. шизофрении, достигает максимума в возрасте от 20 до 35 лет и явно падает к старости.

Как многообразно действие причинных факторов, так многообразны формы и типы психических заболеваний. Одни из них возникают остро и носят преходящий характер (острые интоксикационные, инфекционные и травматические психозы). Другие же развиваются исподволь и протекают хронически с нарастанием и углублением тяжести нарушения (некоторые формы шизофрении, старческие и сосудистые психозы). Третьи, обнаруживаясь в раннем детстве, не прогрессируют, вызванная ими патология устойчива и в течение жизни больного существенно не изменяется (олигофрения). Ряд психических заболеваний протекает в форме приступов или фаз, оканчивающихся полным выздоровлением (маниакально-депрессивный психоз, некоторые формы шизофрении).

Существующее предубеждение о роковом исходе психических заболеваний не имеет достаточных оснований. Эти заболевания не однородны по диагнозу и прогнозу; одни из них протекают благоприятно и не приводят к инвалидности, другие - менее благоприятны, но все же при своевременно начатом лечении дают значительный процент полного или частичного выздоровления. Следует предостеречь против представления о психических заболеваниях как явлениях позорных, которых надо стесняться. Именно с этими заблуждениями связаны несчастные случаи с психически больными, а также появление запущенных форм психозов, с трудом поддающихся лечению.
  Гость 24.05.2011 в 19:39:57   # 124670
ШИЗОФРЕНИЯ

1. ПРИЧИНЫ ПСИХИЧЕСКИХ ЗАБОЛЕВАНИЙ
2. СИМПТОМЫ ПСИХИЧЕСКИХ ЗАБОЛЕВАНИЙ
3. ШИЗОФРЕНИЯ
4. ДИАГНОСТИКА

Причины психических заболеваний

ПСИХИЧЕСКИЕ БОЛЕЗНИ, или расстройства психической деятельности человека, какой бы природы они ни были, всегда обусловлены нарушениями работы головного мозга. Но не всякое нарушение приводит к психическим эаболеваниям. Известно, например, что при некоторых нервных заболеваниях, несмотря на то, что повреждающий процесс локализуется в головном мозге, психических расстройств может и не быть.

При психических заболеваниях, в отличие их от заболеваний внутренних органов, преимущественно нарушается адекватное отражение действительности. Так, если человек не узнает привычной обстановки, принимает ее за нечто другое, а окружающих его людей рассматривает как злоумышлеников или врагов, если этот человек наряду с реальным восприятием находится во власти зрительных и слуховых галлюцинаций, если его охватывает без видимой причины страх или состояние безудержного веселья, то налицо искаженное отражение реального мира и соответственно этому неправильное поведение - бегство от мнимых врагов, агрессивное нападение на воображаемых противников, попытки к самоубийству и т. п.

Это примеры выраженного психического заболевания, при котором нарушена способность правильной оценки происходящего вокруг больного и с ним самим. Психические заболевания многообразны по своим формам и степени выраженности. Наряду со случаями, когда психически больной не сознает своей болезни, могут быть другие варианты: критическая самооценка утрачивается лишь частично, или наблюдается двойственное отношение к своему страданию («я болен, но в то же время и здоров»), или при наличии достаточной критики у человека выявляются неправильные, не вытекающие из ситуации формы поведения.

Психические заболевания весьма распространены, число психически больных на всем земном шаре достигает 150 млн., причем в связи с увеличением продолжительности жизни отмечается тенденция к росту этого числа. Причины психических заболеваний разнообразны. Среди них существенную роль играют наследственные факторы. Однако возникновение и развитие психоза в ряде случаев обусловлены сочетанием наследственного предрасположения с неблагоприятными внешними факторами (инфекциями, травмами, интоксикациями, травмирующими психику ситуациями). Внутриутробные повреждения плода в связи с болезнью и травмами матери во время беременности могут быть причиной задержки психического развития ребенка, эпилепсии и других психических болезней.

Известно также, что отрицательно влияют на потомство пьянство родителей, зачатие в нетрезвом виде (даже одного из супругов) или употребление алкоголя во время беременности. Причиной психических заболеваний часто служат интоксикации, травмы головы, болезни внутренних органов, инфекции. С интоксикациями, например, связаны хронический алкоголизм и наркомания среди инфекционных заболеваний, вызывающих психозы,- энцефалиты, сифилис мозга, бруцеллез, токсоплазмоз, сыпной тиф, некоторые формы гриппа.
  Гость 24.05.2011 в 19:39:32   # 124669
Направление больного к психиатру должно быть не только основано на строгих показаниях, но и произведено щадящим для больного способом - не следует забывать об общественных стереотипах, накладывающих на человека, побывавшего у психиатра, печать "ненормального". Основание для направления к психиатру - это клиническая картина психического заболевания, а не просто отсутствие соматических расстройств.

Другое важное правило - достижение как можно более полного взаимопонимания между больным и врачом, необходимость информирования больного.

Лечение некоторых заболеваний лежит вне компетенции врача общей практики, однако их своевременная диагностика зачастую помогает избежать осложнений.

Показания для психиатрической консультации или полной передачи больного под наблюдение психиатра следующие: клиника психоза , мании , выраженной депрессии или тревожности , диссоциативная симптоматика , намерение совершить самоубийство или убийство , а также неэффективность обычного лечения.
  Гость 24.05.2011 в 19:39:13   # 124668
Психические болезни: общая информация

Психические заболевания, по определению DSM-IV , - это широкий спектр состояний, которые характеризуются расстройствами поведения и внутреннего мира , приводящими к нарушениям в различных сферах деятельности больного. Представление о том, что заболевания "психики" не имеют физической причины, - неправильно, и неудачный по своей сути термин психические заболевания" сохраняется только из-за отсутствия более подходящего.

Психические расстройства , которые могут быть как основным заболеванием, так и сопутствующим, широко распространены в общей практике, хотя во многих случаях остаются нераспознанными и нелеченными. Поэтому терапевт должен обладать достаточными навыками диагностики и лечения психических расстройств.

В настоящее время в США принята многоосевая нозологическая система DSM-IV , согласно которой при формулировке полного диагноза учитывают наличие или отсутствие психического заболевания (ось I), фоновой психопатии (ось II), соматического заболевания (ось III), а также усугубляющие психосоциальные факторы (ось IV) и общий уровень адаптации (ось V).

Поскольку этиология большинства психических заболеваний неизвестна, классификация DSM-IV основана на феноменологическом принципе. Такой подход практичен, хотя и лишен весомой теоретической основы. Ориентация DSM-FV на строгие рабочие критерии обусловила высокую надежность психиатрической диагностики и более качественное лечение больных.

Согласно правилам в системе здравоохранения США, ответственность за первичную диагностику и лечение наиболее распространенных психических заболеваний во многом лежит на врачей общей практики. С этой целью разработаны и опробованы анкеты, которые должен заполнять сам больной; они ориентированы на выявление симптомов наиболее распространенных психических заболеваний и помогают более целенаправленно собирать анамнез. Обычно такие анкеты требуют для заполнения всего 10 мин, ответы больного могут быть соотнесены с формальными диагностическими критериями тревожных , аффективных и соматоформных расстройств , злоупотребления алкоголем и алкогольной зависимости, расстройств пищевого поведения .
  Гость 24.05.2011 в 19:37:58   # 124667
продолжаем!
  Гость 24.05.2011 в 19:37:40   # 124666
  Гость 24.05.2011 в 19:37:09   # 124665
  Гость 24.05.2011 в 19:36:49   # 124664
  Гость 24.05.2011 в 19:36:35   # 124663
Новый заговор охватил окружение Гая и был чрезвычайно разветвленным. Во главе его стояли преторианские офицеры Кассий Херея и Корнелий Сабин.

24 января 41 года принцепс шел на дневной завтрак и театральное представление. В подземном переходе заговорщики решили воспользоваться моментом. Первые удары нанесли Херея и Сабин, Гай упал.

Толпа городской черни, сочувствующая Калигуле, бросилась на форум, требуя расправиться с заговорщиками, но ее успокоил консул Валерий Азиатик, объявивший себя главным организатором заговора. Консул Гней Сентий Сатурнин издал эдикт, призывая сенат и народ к порядку и обещая снижение некоторых налогов. Сенат с энтузиазмом встретил Херею и Сабина, которые бросились в курию с криками, что они вернули свободу. По приказу Хереи были убиты жена и дочь императора.

Короткое правление Гая Калигулы не оказало воздействия на провинциальную и внешнюю политику, однако некоторые действия, в основном негативные, были предприняты. Новый император практически разрушил восточную границу, воссоздав здесь систему вассальных царств. Была восстановлена Коммагена, царем которой стал Антиох, сын казненного при Тиберии одноименного правителя. Значительная часть Киликии и Ликаонии перешла к новому царству, а часть Каппадокии - к Малой Армении и Понту-Боспору, где теперь правили Котис и Полемон, сыновья фракийского царя Котиса, бывшие друзьями детства Калигулы. Увеличивалось и Иудейское царство Ирода Агриппы.
  Гость 24.05.2011 в 19:36:11   # 124662
Трижды за два года Калигула объявлял своими женами знатных женщин, которых отнимал у законных мужей. Двух из них он успел за это же время и прогнать, запретив им возвращаться в семью. Третью, Цезонию, не отличавшуюся ни красотой, ни молодостью, но сумевшую привязать его к себе исключительным сладострастием, то выводил в плаще, шлеме, со щитом и на коне к войскам, то показывал голой своим сотрапезникам. Он открыто сожительствовал со всеми тремя родными сестрами. Одну из них, умершую в 38-м году, Друзиллу, Калигула приказал почитать как божество. В Риме ее культу служили двадцать жрецов и жриц. Двух других сестер, Ливиллу и Агриппину младшую, он иногда отдавал на потеху своим любимцам, а в конце концов сослал на острова.

При Калигуле начала создаваться монархо-теократическая концепция власти. Возникло представление, что все подданные являются рабами монарха. Гай объявил себя одушевленным и единственным законом.

Такая политика и недовольство, которое она неизбежно должна была вызвать, привели к росту репрессий. Их число превзошло даже количество репрессий конца правления Тиберия. Были и массовые казни. Однажды принцепс велел перебить всех, находившихся в изгнании. Многих принуждали к участию в гладиаторских боях.

Уже в 38 году он пожелал быть выражением всех богов и стал показываться в одежде божеств и с их атрибутами - молнией (Юпитер), трезубцем (Нептун) и жезлом (Плутон), а иногда и в одежде Венеры.

Калигула переосмыслил свою династическую традицию. Из родословной были практически изъяты те, кто непосредственно по крови не принадлежал к императорской семье, а именно, Агриппа и отчасти Ливия. Принцепс объявил, что его мать Агриппина родилась от инцеста Юлии и самого Августа. Одной из страстей Гая было уродование красивых людей.

Террористическая политика Калигулы, уничтожающая все традиции и неограничено возвышающая правителя, не могла не вызвать ответной реакции. Заговоры стали главной формой борьбы с деспотической властью. В 40 году квестор императора Бетилен Басс и Секст Папиний намеревались убить Калигулу. Заговор был раскрыт, виновные казнены.
  Гость 24.05.2011 в 19:35:48   # 124661
В октябре 37 года принцепс заболел. По всей империи постоянно молились о его выздоровлении. Калигула выздоровел, но его политика настолько изменилась, что в обществе прочно установилось мнение о его сумасшествии. Откровенное сумасшествие сквозило во всех его поступках и проявлялось в его внешности.

После выздоровления принцепс приказал центуриону преторианцев убить Гемелла. Приказ покончить с собой получили Макрон и Энния. Убийство префекта было вызвано нежеланием Калигулы терпеть рядом с собой всемогущего министра, кроме того, принцепс, видимо, мстил за его прошлое - близость к Тиберию, а одно время и к Сеяну. Новой чертой было то, что процессы происходили не в сенате, а принцепс единолично решал судьбу видных сановников империи.

Калигуле была присуща поистине сумасшедшая алчность и расточительность; огромное наследство Тиберия в два миллиарда семьсот миллионов сестерциев он промотал не более чем за год.

Начался рост цен, которые превысили уровень при Августе и Тиберии. Калигула ввел невероятное количество налогов. Калигула ввел экстраординарные поборы, подарки принцепсу к новому году, подарки его дочери в день рождения и т. п.

Императорская собственность невероятно выросла. Не сокращая, а даже увеличивая расходы двора, император начинал сокращать расходы на зрелища. Итогом "финансовой политики" Калигулы стало ухудшение отношений с имущими слоями.
  Гость 24.05.2011 в 19:35:23   # 124660
Правда, как сын Германика, молодой Гай Калигула пользовался большой популярностью в народе. Кроме того, через Агриппину он был родным правнуком Августа. Важным фактором являлась поддержка преторианцев Макрона. Сразу же после смерти Тиберия Макрон отправился в Рим, чтобы способствовать приходу Гая к власти.

Новые правители пошли на довольно необычный шаг. Завещание Тиберия они объявили недействительным, поскольку принцепс будто бы не был в здравом уме. Отмена завещания снимала пункт, касающийся Гая, а в пользу последнего было положение старшего в семье и происхождение от Августа и Германика. Кроме того, он воспользовался тем, что формально завещание давало только имущество.

Когда через два дня после смерти Тиберия, 18 марта 37 года, Калигула был провозглашен императором с официальным именем Гай Цезарь Август Германик, народ встретил эту весть с большой радостью.

Первые действия императора были направлены на завоевание популярности. В русле общей политики, главными лозунгами которой являлись согласие и милосердие, император начал восстанавливать статус семьи Германика и, как и Август, получил золотой щит. С другой стороны, ряд мероприятий помогли ему завоевать симпатии широких масс. Гай вернул из изгнания актеров, возобновил в небывалых масштабах столь любимые народом зрелища, практически прекратившиеся при Тиберии. Гладиаторские бои, театральные представления, травли зверей, приводившие в восторг население Рима, стали почти непрерывными. Новым элементом явилось участие в играх самого Гая, а также высокопоставленных сенаторов и всадников.

Вместе с тем правление Калигулы начало омрачаться перспективой финансового краха. Зрелища, раздачи и строительство требовали грандиозных сумм; доходы же, наоборот, сократились из-за некоторых неудачных действий на востоке. Личные расходы Гая были огромны. Светоний сообщает, что только за один день принцепс потратил 10 млн сестерциев (годовой налог нескольких провинций), а один из его фаворитов, колесничий Эвтих, получил за победу в состязании сразу 2 млн. Неудивительно, что уже к 38 году режим Гая оказался в состоянии финансового дефицита и огромные накопления Тиберия стали подходить к концу.
  Гость 24.05.2011 в 19:34:55   # 124659
Гай Юлий Цезарь (Калигула)
Hay Caesar (Caligula)
( 31.08.0012 года - 24.01.0041 года )
Италия (Italy)

При Калигуле начала создаваться монархо-теократическая концепция власти. Возникло представление, что все подданные являются рабами монарха. Гай объявил себя одушевленным и единственным законом.

Сайт: People's History
Этим способом УВЕЛИЧИВАЮТ грудь знаменитости.
Методика доступна ВСЕМ!
xх-Гипноз действует круче Любовного Приворота
закажи сейчас и ПОЛУЧИ БОНУС!

Римский император (с 37 года) из династии Юлиев - Клавдиев. Стремление Калигулы к неограниченной власти и требование почестей себе, как Богу, вызывали недовольство сената и преторианцев. Убит заговорщиками.

Гай Юлий Цезарь, имевший при жизни прозвище Калигула и под этим именем вошедший в историю, был третьим сыном Германика и Агриппины Старшей. Он родился в 12 году и детство провел в военных лагерях, так как его мать постоянно сопровождала своего мужа.

В 31 году, когда ему исполнилось 19 лет, отец его давно был мертв, а мать и двое старших братьев были уже в опале, он был вызван Тиберием на Капри.

В момент смерти Тиберия Гай формально был частным лицом, ему исполнилось 25 лет, и он являлся сонаследником еще более молодого Тиберия Гемелла. По римским правовым понятиям он не имел никакого правового статуса.
  Гость 24.05.2011 в 19:33:05   # 124658
В результате своей многолетней университетской деятельности Новгородцев и Трубецкой создали московскую школу философии права. Из этой школы вышел целый ряд молодых философов права идеалистической направленности, которые еще более связали традиции Соловьева и Чичерина с распространяющимся сейчас в России возрождением классического абсолютного идеализма.

* Первая публикация: Gurwitsch G. Die Zwei Grüssten Russischen Rechtsphilosophen: Boris Tchitcherin und Wladimir Solowiew // Philosophie und Recht. 1922–1923. Bd. 2. Heft 2. S, 80–102.

© М. В. Антонов, А. В. Поляков, перевод с немецкого, 2005

От редакции: 1) При подготовке перевода к печати в ряде случаев использованы советы филолога-германиста А. В. Ильиной (Старцевой). 2) Для удобства читателей часть библиографических ссылок Г. Д. Гурвича подвергнута техническому редактированию с целью приблизить их к современным стандартам.

[1] В настоящей статье значение Вл. Соловьева оценивается только с точки зрения философии права в узком смысле слова; в более широком плане вопрос об отношении этих гениальных русских мыслителей к русской духовности и русской культуре затрагивается во вводной статье проф. П. И. Новгородцева.

[2] Bindestrichphilosophen — дословно: «дефис-философы», т. е. философы, изобретающие новые сложносоставные термины. — Прим. пер.

[3] С тем, чтобы в 70‑х годах XIX‑го века уступить место англо-французскому позитивизму.

[4] Гурвич ошибается: в 1866 г. Чичерин защищает в качестве докторской диссертации опубликованную тогда же книгу «О народном представительстве». — Прим. пер.

[5] Эти две работы появились в немецком переводе в рамках объемной книги, озаглавленной «Philosophische Forschungen» (Vlg. O. Petters, Heidelberg, 1899).

[6] Гурвич неточен: впервые книга Б. Н. Чичерина «Философия права» была издана в 1900 г. (М.: Типо-литография Товарищества И. Н. Кушнерев и Ко, 1900. 337 с.). Сверка цитат производилась нами по этому изданию. — Прим. пер.

[7] См. статью Чичерина «Психологическая теория Петражицкого» в «Вопросах философии и психологии» (1900. Т. 85).

[8] Приводимые Гурвичем «цитаты» представляют собой вольный пересказ суждений Чичерина. — Прим. пер.

[9] См. замечательные рассуждения Ласка в «Fichtes Idealismus und die Geschichte» (1902. S. 7–16; «Über die Kantische Art zu werten») и мою работу, посвященную юридической проблематике: «Gierke als Rechtsphilosoph» (Logos. 1922/1923. B. XI. Heft I. S. 95 usw.).

[10] Против такого разрыва вполне обоснованно протестовал Коген в своей «Ethik des reinen Willens».

[11] См. критику метода такого противопоставления в применении к конкретным ситуациям, которую в своих глубокомысленных рассуждениях развивает Радбрух в «Grundzüge der Rechtsphilosophie» (1914. S. 43–61).

[12] Неточная цитата. У Чичерина: «Лицо не представляется чистым отвлечением, подобно материальной точке, а есть именно то, что наиболее реально, в каком бы смысле мы не принимали это слово» (Чичерин Б. Н. Философия права. С. 105). — Прим. пер.

[13] Основатель формально-юридической школы в науке государственного права К. Ф. Гербер явно ссылается на гегелевское воззрение о высшей ценности государства по отношению к личности (ср. его работу «Grundzüge des deutsches Staatsrechts» (1860)). Лабанд и Еллинек, с другой стороны хотя и не упоминают Гегеля, но исходят из тех же самых гегелевских предпосылок (Еллинек помимо своего желания), конструируя концепцию самоограничения государственной власти.

[14] Особенно важный вклад в критику данного учения в западно-европейской литературе внес Краббе (см. его книги: «Die Lehre von der Rechtssouverenität» (1906) «Der neue Staatsgedanke» (1919)).

[15] Неточная цитата. У Чичерина: «Не лица существуют для учреждений, а учреждения для лиц» (Чичерин Б. Н. Философия права. С. 225). — Прим. пер.

[16] Чичерин понимает экономическую свободу в смысле полного невмешательства государства в экономическую сферу, в духе лозунга манчестерства «Laissez faire, laissez passer».

[17] Степун Ф. А. Вл. Соловьев. Гейдельберг, 1910 (диссертация). С. 36–79 (на немецком).

[18] Лопатин Л. М. Философское мировоззрение Соловьева // Речи и статьи. Б. м., 1911. С. 121–133.

[19] Эта периодизация убедительно аргументирована князем Е. Н. Трубецким («Миросозерцание Вл. Соловьева», в 2‑х томах, 1913).

[20] Гурвич, по-видимому, имеет в виду работу «Великий спор и христианская политика» (1883). — Прим. пер.

[21] Указание на эту перемену составляет большую заслугу книги князя Трубецкого, которую мы уже цитировали выше (ср.: Там же. Т. 2. С. 3–28; Т. 1. С. 531–585).

[22] Там же. Т. 2. С. 30–34.

[23] В своей статье «Мистицизм и критицизм в гносеологии Вл. Соловьева» (в «Вопросах философии и психологии» за 1901 г.) проф. Введенский обращает внимание на критицизм Соловьева в последний период его творчества.

[24] Неточная цита
  Гость 24.05.2011 в 19:32:38   # 124657
Новгородцев, вопреки Чичерину и в согласии с Соловьевым, требует активного вмешательства государства для защиты экономически слабых и конструирует особое субъективное право на гарантирование государством достойного человеческого существования. В недавно вышедшей объемной книге «Об общественном идеале» (1‑е изд., М., 1917; 3‑е изд. Берлин, 1921) проф. Новгородцев, в своеобразной манере и в определенной связи с тезисами Зиммеля и Ласка, по существу обращается к учению Соловьева о синтезе индивидуализма и универсализма в конкретной этической целостности, основной принцип которой он последовательно связывает с утверждением бесконечности нравственного задания, и остро критикует «утопию земного рая» (сюда Новгородцев причисляет все социалистические и анархические учения). В то же время Новгородцев, подобно Соловьеву, основывает право на нравственности, «от которой право не может быть оторвано», и отказывается от своего более раннего разграничения. Таким образом, мотивы соловьевской философии права все более и более превалируют в творчестве Новгородцева: в последние годы он выступил с рядом небольших речей и статей в поддержку проникновения религиозного начала во все элементы человеческого знания и творчества, завещанного Соловьевым и Достоевским, и еще более отдалился от «западного рационализма». Но это новое направление мысли Новгородцева еще не получило окончательной формы.

В отличие от Новгородцева профессор князь Евгений Трубецкой с самого начала примкнул к философии Владимира Соловьева, с которым он состоял в дружеских отношениях и чье влияние стало для Трубецкого решающим. В двух первых объемных работах, посвященных философии права — «Религиозно-общественный идеал западного христианства в V веке (миросозерцание блаженного Августина)» (М., 1892) и «Религиозно-общественный идеал западного христианства в XI веке (мировоззрение Папы Григория VII и публицистов его эпохи)»[51] (Киев, 1897), — Трубецкой, ведомый сомнением в обоснованности теократических идеалов Соловьева, подверг детальному изучению и критике учение о теократии католической церкви. Эта критика привела его не только к полностью негативному отношению к западной «клерикальной теократии» Рима, но и к абсолютному отказу от всякой теократической идеологии. В другой работе, «Социальная утопия Платона» (М., 1908), по-прежнему в связи с критикой теократизма Соловьева была отвергнута теократическая идея платоновского идеального государства. После этих подготовительных исследований Трубецкой в объемной двухтомной работе «Миросозерцание Соловьева» (Т. 1. С. 1–600; Т. 2. М., 1913. С. 1–400.) дал законченное отображение философии Соловьева и подверг ее подробной критике. Эта книга относится к лучшим работам, написанным о Соловьеве, и в то же время она содержит в себе подробное изложение взглядов самого автора. При полном приятии основных принципов философского и религиозно-философского учения Соловьева, князь Трубецкой после всесторонней исчерпывающей критики решительно отвергает теократизм этого мыслителя и наглядно демонстрирует кризис теократического утопизма в интеллектуальной эволюции Соловьева, но при этом с особым пристрастием превозносит его мистическое ожидание грядущего конца света, которому Трубецкой придает особое социально-философское значение и дает имя «эсхатологическая философия» — «она кладет конец всем утопически-рационалистическим мечтаниям о постепенном приближении земного рая» (Там же. Т. 2. С. 377–415, 288–376). Но, если князь Трубецкой по своим общим философским принципам и выступает как ученик Соловьева (см. также его последнюю книгу «Критика кантианской и неокантианской теории познания» (М., 1916),[52] в которой он вступает в спор с современными представителями неокантианства, прежде всего — с Риккертом и Когеном), то все же он остается совершенно чужд философии права Соловьева. Здесь Трубецкой решительно примыкает к Чичерину, критику которого по отношению к правовому учению Соловьева он полностью одобряет. В философии права своего учителя он видит лишь ошибки, которые якобы обязаны своим происхождением отсутствию у Соловьева юридического образования. Сам Трубецкой остается верен формально-индивидуалистической концепции, где право «утверждается как совокупность норм, которые, с одной стороны, предоставляют субъекту внешнюю свободу, а с другой стороны, ее ограничивают». Его «Энциклопедия права» (М., 1908) — так в университетских программах России обозначалась философия права — написана полностью в духе Чичерина, воззрения которого Трубецкой дополняет лишь перенятой у Новгородцева идеей естественного права как нравственной критики права позитивного, устанавливая тем самым определенный компромисс между Чичериным и Соловьевым и обозначая отношения между правом и нравственностью как отношения двух пересекающихся окружностей, отдельные части которых совпадают, а остальные, соответственно, расходятся между собой.[53]
  Гость 24.05.2011 в 19:31:48   # 124656
Если, в противоположность Соловьеву, критически разложить эти элементы на различные уровни (и при этом избавиться от некоторых заблуждений Соловьева), то станет бесспорным, что философскую индивидуальность русского философа стимулировало это непосредственное обоснование философии через религию; религия составляла жизненный нерв его глубоких метафизических рассуждений, его синтетической этики и философии права. Эта грандиозная система конкретного идеализма, давшая ростки во всех разделах философии, была освещена светом непосредственного опыта Богооткровения. И под воздействием этого религиозного откровения Соловьев в своей жизни и в своем учении строил синтез трех христианских вероучений, об осуществлении которого (как религиозно-мистического процесса) он никогда не переставал мечтать: это синтез в особом русском стиле объединял характерную для протестантизма свободу суждения и исследования, свойственные католицизму конкретно-реалистическое миропонимание и осознание значимости исторической культуры, мечтательно-мистическую любовь к Богу и в Боге византийского православия.[47] Такая любовь в духе апостола Иоанна, как принцип греко-византийской церкви и великое откровение русской духовности, означала для мыслителя по-настоящему высшую точку всеединого синтеза, который впервые придал бы другим вероучениям смысл и оправдал бы их, а также согрел бы свою собственную внутреннюю сущность и свое учение теплом лучей этой любви. Это светлое солнце любви, в лучах которого Соловьев шел как последователь Евангелия от Иоанна и пророк русской духовности, мыслитель воспел в последней строфе одного из своих лучших стихотворений:

Смерть и Время царят на земле, —

Ты владыками их не зови;

Всё, кружась, исчезает во мгле,

Неподвижно лишь солнце любви.[48]

3

Ни Соловьев, ни Чичерин непосредственно не основали в русской философии права своей школы, хотя системы этих мыслителей оказали на нее глубокое влияние. Несмотря на взаимные противоречия, интеллектуальное воздействие этих двух философов оказалось соединенным в философии права их преемников, и, таким образом, получился определенный сплав обоих учений. Об этом можно говорить уже непосредственно, применительно к двум их выдающимся и уважаемым последователям, известным московским профессорам философии права Павлу Новгородцеву и Евгению Трубецкому, которых нужно рассматривать как самостоятельных мыслителей. Здесь их творчество будет охарактеризовано только с одной стороны — с точки зрения влияния, оказанного на них идеями Соловьева и Чичерина.

Профессор Павел Новгородцев вошел в русскую философию права в середине 90‑х годов XIX века как первый представитель и поборник критического идеализма, который был по-особому переработан этим философом. Особое значение он придавал возрождению критически переосмысленного естественного права, под которым понималась нравственная критика позитивного права (см. его первую работу «Историческая школа юристов» (М., 1896) и его объемные статьи «Этический идеализм в философии права» (в сборнике «Проблемы идеализма», который вышел в свет под его редакцией в 1902 г.), «Право и государство» (в «Вопросах философии и психологии», 1904) и «Возрождение естественного права» («Юридический вестник», 1912)) в сочетании с демонстрацией кризиса современного правосознания, в котором мыслитель, на основе анализа и критики политических учений XIX века, констатировал отсутствие принципов (см. его книгу «Кризис современного правосознания», 1909). Несмотря на согласие с западным неокантианским движением, в работах Новгородцева с очевидностью проступает также глубокое влияние Чичерина и Соловьева. В своей широкомасштабной работе «Кант и Гегель в их учении о праве и нравственности» (М., 1901) Новгородцев берется разрешить поставленную Чичериным задачу — синтезировать учения Канта и Гегеля через снятие взаимных противоречий в области философии права. При этом, в противоположность Чичерину и в согласии с Соловьевым, Новгородцев явно перерабатывает взятое из гегелевской философии права учение о конкретной целостности общества. Но, несмотря на это, Новгородцев, под влиянием Чичерина, все же продолжает придерживаться очевидной либерально-индивидуалистической тенденции, которая с очевидностью проявляется в системе его воззрений. Так, в направленной против Соловьева статье «Право и нравственность» (сборник статей о социальных науках и правоведении (1900) под редакцией профессора Гамбарова)[49] Новгородцев отделяет право от нравственности в полном согласии с Чичериным и видит соединение этих двух элементов только в рамках естественного права как нравственной критики, оценивающей позитивное право. Тем не менее, в своих более поздних работах проф. Новгородцев преодолевает либерально-индивидуалистическое наследие Чичерина. В своем очерке «О праве на достойное человеческое существование» (Петербург, 1909) и в работе «Критика современного правосознания»[50] Новгородцев, вопреки Чичерину и в согласии с Соловьевым, требует активного вм
  Гость 24.05.2011 в 19:31:24   # 124655
С точки зрения позитивных нравственных задач государства Соловьев определяет последнее (по-моему, не очень удачно) как собирательно-организованную жалость, которое противопоставляется церкви как собирательно-организованному благочестию (Там же. Т. 7. С. 456–465). Как же соотносятся между собой эти два общественных союза? Вопрос о взаимоотношении государства и церкви составляет центральное звено и в то же время наиболее замечательный и спорный пункт системы Соловьева; варианты решения этого вопроса менялись с каждым периодом его творчества, каждый раз принося, в диалектическом духе, новые и более глубокие результаты в этой излюбленной русским мыслителем теме. Во все периоды своего творчества Соловьев видит в Церкви «основную форму нравственной организации человечества, в которой выражаются единство и святость Божества, но не самого по себе, а поскольку оно пребывает и действует в мире», составляя, таким образом, «действительную сущность Богочеловечества» (Там же. Т. 7. С. 433, 444–452; История и будущность теократии // Там же. Т. 2. С. 538–565; Т. 2. С. 152–155, 160–172). Церковь, как связующее звено между небесным Царствием Божиим и земным миром, является высшей формой общественной жизни человечества (Там же); а поскольку государство обладает определенным этическим значением, то непосредственно возникает проблема взаимоотношения церкви и государства.

В первый и второй периоды своего творчества Соловьев соединяет государство и церковь в своей утопии «с в о б о д н о й т е о к р а т и и», но, в противоположность западной «к л е р и к а л ь н о й т е о к р а т и и» папизма не церковь преобразуется в государство, но г о с у д а р с т в о и ц е р к о в ь (Там же. Т. 2. С. 155, 179; Т. 4. С. 228–230, 534 и далее). В этом утопически-теократическом идеале (который, несмотря на все оговорки, представляет собой отказ от русской духовности в пользу католицизма) гармонически сочетаются три различные власти, не подчиняя себе друг друга: 1) с в я щ е н н и ч е с к а я (церковная); 2) м о н а р х и ч е с к а я (государственная) и 3) п р о р о ч е с к а я (социальная). «Здесь безграничный федерализм совпадает с абсолютной централизацией», сфере действия права здесь полностью корреспондирует его внутреннее достоинство, и, несмотря на полное слияние государства и церкви, гарантируется полная свобода совести, конфессиональное и национальное равноправие (см., к примеру: Великий спор. С. 90 и далее). В этой совершенно лишенной какой-либо реальной основы и самокритичности утопической мечте (которая хочет установить Царство Божие на земле «посредством свободной теократии») отчетливо выявляется сомнительность основного принципа Соловьева — полная зависимость всех областей философии от религиозной веры как первой предпосылки философии. То же самое можно сказать и о теоретической философии Соловьева, где интеллектуальная интуиция идеальных сущностей не ограничена религиозно-мистическим актом встречи с Богом. В этике Соловьева нравственный идеал непосредственно совпадает с Царством Божиим, а в политическом учении этого мыслителя совпадают также государство и церковь — вместо того, чтобы быть признанными в качестве двух автономных, но н а х о д я щ и х с я в р а з н ы х п л о с к о с т я х и с л у ж а щ и х р а з н ы м ц е л я м и н с т и т у т о в, независимых по отношению друг к другу. И хотя Соловьев в своих более поздних работах отказался от веры в возможность исторического осуществления своей теократической утопии и сконцентрировал свои мечты на грядущем после Страшного Суда неземном Царстве Божием, возвращаясь тем самым к истинным принципам русской духовности и Православной церкви, но государство для него осталось принципиально связано с церковью. «Связь права с нравственностью, — поясняет Соловьев в «Оправдании добра», — дает возможность говорить и о христианском государстве» (Там же. Т. 7. С. 465). «Отделенное от церкви государство или совсем отказывается от духовных интересов, лишается высшего освящения и достоинства и вслед за нравственным уважением теряет и материальную покорность подданных; или же узурпирует религиозный авторитет, что напоминает об Антихристе перед концом света» (Там же. Т. 7. С. 467–468).[46] Через свой религиозный авторитет церковь дает государству общее направление его нравственной деятельности, но вся полнота земной власти, по мысли Соловьева в последний период творчества, остается у государства. Государство уже не совпадает, как ранее, с церковью, но образует «промежуточную социальную сферу между церковью, с одной стороны, и материальным обществом, с другой». Таким образом, несмотря на все оговорки и разочарования, Соловьев по-прежнему заявляет о наличии необходимой и неразрывной связи между государством и церковью, что представляет собой неизбежный результат утверждения в его системе общей неразрывной связи между религиозными и философскими принципами.
  Гость 24.05.2011 в 19:31:00   # 124654
Идея права или цель в праве обретают свое самостоятельное значение после того, как непосредственно поставлен вопрос об относительной ценности того или иного правового института для обеспечения реализации нравственного идеала — ведь данный в нравственном идеале критерий оценки большей или меньшей ценности минимума нравственности предполагает также точное знание эмпирически-исторических условий и исследование положения права как реального социального явления. Поэтому характеристика права как факта в причинно-следственной цепи, как элемента исторической культуры становится насущно необходимой для важнейшего аксиологического вопроса о «правильном праве». Соловьев ясно видит эту зависимость и поэтому наряду с учением об априорном основании права (основанного на принципе оценки права) он развивает с о ц и а л ь н о – э м п и р и ч е с к о е п о н я т и е права как всепроницающей, действительной фактической силе в ее отношении к априорному понятию права.[43] По Соловьеву, в эмпирическом обществе два соединенных в идеальной общинности элемента — ценность личности и ценность общества, выражаются как два противопоставленных друг другу интереса: общего блага и личной свободы (Там же. Т. 7. С. 514). Право как реальный социальный факт, является эмпирически изменчивым равновесием этих двух интересов (Там же. Т. 7. С. 515). Это равновесие обусловливается различными историческими условиями и прежде всего зависит от среднего уровня нравственного сознания. Но, в любом случае, оба этих интереса — общее благо и свобода — должны найти свое выражение. Пренебрежение одним из них ведет к отрицанию равновесия и вместе с тем права как социального явления, что приводит в анархии или деспотизму (Там же. Т. 7. С. 390, 391, 387–388). С этой социально-эмпирической точки зрения, все же основывающейся на априорном понятии права как логического приуса, Соловьев определяет право следующей формулой: «П р а в о е с т ь и с т о р и ч е с к и – п о д в и ж н о е о п р е д е л е н и е н е о б х о д и м о г о, г а р а н т и р у е м о г о п р и н у ж д е н и е м, р а в н о в е с и я д в у х н р а в с т в е н н ы х и н т е р е с о в: л и ч н о й с в о б о д ы и о б щ е г о б л а г а».[44] Этим определением право не отделяется от своей внутренней сущности, но истинным условием для его осуществления становится государство (Там же. Т. 7. С. 395). С этой точки зрения, государство есть объективная форма осуществления права, обеспечивающая правопорядок за счет использования власти (Там же. Т. 7. С. 464, 345).

Вопрос о нравственной дозволенности и границах применения власти для осуществления правомерной цели, действительно, представляет собой основную тему философии права Соловьева. Ведомый своим конкретно-идеалистическим учением об относительных этапах добра в их отношении к Абсолюту, Соловьев подробно останавливается на вопросах об относительном нравственном значении войны (Оправдание добра // Там же. Т. 7. С. 397–418) и о правоохранительной деятельности государства (Там же. Т. 7. С. 311–336; Право и нравственность. С. 519–588), как двух основных сферах применения власти. В вопросе уголовного права, который Соловьев исследует особенно детально, мыслитель борется одновременно и с непротивленческим учением Толстого, которое требует отказа от любого противления злу силой, с «варварскими» теориями возмездия и устрашения, и с учением социально-антропологической школы, которое он подвергает уничижительной критике. Соловьев утверждает, что право по своей сути исключает смертную казнь,[45] и развивает этически обоснованную теорию исправления преступника, соединенную с теорией безопасности общества. Этическое обоснование применения государственной власти предполагает, что государство полностью оправдано с нравственной точки зрения (Оправдание добра // Там же. Т. 7. С. 452–465; и в поэтической форме — речь генерала в «Трех разговорах»); а с учетом того, что право имеет не только негативное, но и позитивное призвание, Соловьев признает за государством (как за формой осуществления права) также и позитивные задачи, и прежде всего в экономической сфере. В противоположность манчестерскому либерализму Чичерина, Соловьев требует принудительного вмешательства для защиты экономически слабых и для обеспечения для всех «права на достойное человеческое существование» (Оправдание добра // Там же. Т. 7. С. 470–474, 366, 352, 373), хотя решительно отказывается от социализма «по причине его материалистической основы» (Там же. С. 339–348).
  Гость 24.05.2011 в 19:30:41   # 124653
Нельзя не признать, что в этом определении понятия права, как синтеза свободы и равенства, Соловьев, несмотря на прогресс по сравнению с данным Кантом определением, все еще остается на почве негативного формализма, который он в скором времени преодолеет в своем этическом учении. Тем не менее в работах «Оправдание добра» и «Право и нравственность», где он стал значительно глубже понимать положение права в этосе и его внутреннюю связь с нравственностью, Соловьев все еще придерживается старого определения права как синтеза свободы и равенства (Оправдание добра // Там же. Т. 7. С. 460–462; Право и нравственность // Там же. С. 498–501, — где полностью перепечатана глава 19 из «Критики отвлеченных начал»). Хотя в то же время Соловьев явно демонстрирует уже и недостаточность для исчерпывающего определения права этих двух принципов в случае, когда они отрываются от других признаков. По Соловьеву, «определение права как синтеза свободы и равенства является исключительно формальным: при всей своей правильности, оно не выражает внутреннего содержания понятия права. Равенство, соединенное со свободой, должно (в этом-то и проявляется право) быть правовым равенством, р а в е н с т в о м в д о л ж н о м» (Там же. Т. 7. С. 503, 462). Абстрактное равенство может означать равное положение перед произволом; и для того, чтобы равенство приводило к праву, оно должно обладать о с о б ы м э т и ч е с к и м к а ч е с т в о м — с п р а в е д л и в о с т ь ю (Там же. Т. 7. С. 502, 462), а уже эта последняя непосредственно приводит к «материальному определению права в его связи с нравственностью».

Как следует из логики Соловьева и как мы видим из изложенного выше, определение права исключительно через установление его этических целей также недостаточно. Содержание и форма — материальное и формальное определения права — неотделимы друг от друга, и вне их единства правильное определение понятия права становится невозможным. Из рассуждений Соловьева также недвусмысленно явствует, что для исчерпывающего определения права необходимо соединить все установленные им элементы понятия права; хотя Соловьев сам так и не смог осуществить предполагаемого им синтеза и дать своим рассуждениям о понятии права цельной, всеобъемлющей формулы. Если бы мы захотели сконструировать эту формулу из идей, имеющих совершенно разные основания,[42] то, соединяя все данные Соловьевым признаки (и сохраняя свойственный ему способ выражения мысли), мы бы получили следующее определение априорной категории права: «Априорное понятие права как общая алгебраическая формула, под которую история подставляет различные величины позитивного права, есть синтез формальной свободы и равенства, осуществляемый на основе допускающего принуждение требования осуществлениями нимуманравственности, как необходимого средства для обеспечения действительности нравственного идеала». Эта формула, заключающая в себе все содержание правового учения Соловьева, является определением права, которое представляет собой логический prius любого права, «правильного» и «неправильного», хорошего и плохого, но не является идеей права в том смысле, который придает ей Штаммлер; идея права предполагается в этом определении, но не смешивается с понятием права.
  Гость 24.05.2011 в 19:30:18   # 124652
Из сказанного мы видим, что определение права как минимума нравственности не может рассматриваться как достаточное выражение соловьевской концепции права. Вл. Соловьев явно воздерживается от возведения этого единственного признака в ранг исчерпывающей характеристики права (Там же. С. 382, 509; Ответ на критику Чичерина. С. 620). Утверждение специфического своеобразия права как этапа нравственности, т. е. права, взятого в сравнении с нравственностью, ставит проблему исчерпывающего о п р е д е л е н и я п р а в а.

Излагая до этого места идеи Соловьева, мы двигались собственно в сфере «цели права» и утверждения его этического значения. Разумеется, для Соловьева вопрос определения права мог быть разрешен и вне рамок проблемы цели права, ведь, если согласиться со Штаммлером, определение права у Соловьева полностью ориентировано на идею права — и, как нам кажется, вполне обоснованно! Очевидно, что такая ориентация отнюдь не исключает самостоятельной постановки вопроса о понятии права.[37] Причем Соловьев, в отличие от Чичерина, сумел четко отграничить понятие права от идеи права; он сформулировал вопрос о понятии права как «поиск общей алгебраической формулы (права), под которую история подставляет различные действительные величины положительного права» (Там же. Т. 7. С. 499; Т. 2. С. 148).[38] Энергично возражая против эмпиристско-позитивистской попытки «заменить теорию права его историей, что является частный случаем той, весьма распространенной, хотя совершенно очевидной, ошибки мышления, в силу которой происхождение или генезис известного предмета в эмпирической действительности принимается за саму сущность этого предмета» (Там же. Т. 7. С. 497; Т. 2. С. 146), Соловьев, оставаясь на критических позициях, пытается отыскать априорное понятие права как некий «логический prius», «общезначимое значение или рацио (логос), который лежит в основании всякого позитивного права»[39] (Там же. Т. 7. С. 499; Т. 2. С. 148–149). Соловьев обозначает это априорное понятие права как «естественное или разумное право», отчетливо предостерегая при этом, что под этим последним он понимает только конституируемую категорию любого исторического явления права и ничего не имеет общего с естественно-правовой школой, «которая удваивает право». Таким образом, Соловьев четко и понятно формулирует вопрос об априорном понятии права, «как об общезначимом логическом условии, которое действенно по отношению ко всякому позитивному праву, поскольку оно вообще является правом»[40] (Там же. Т. 7. С. 500).

Первоначально Соловьев дал ответ на этот вопрос в «Критике отвлеченных начал» (1870), когда в вопросах права он еще стоял на почве негативизма и индивидуализма. В этой работе Соловьев говорит, что двумя основными элементами права являются свобода и равенство. Свобода представляет индивидуальный момент, а равенство — общественный момент в сфере права. Право обращено к личностям. То, что не является личностью, не может быть и субъектом права..., а характерным признаком личности является свобода (Там же. Т. 2. С. 147). Признание и соблюдение свободы личности является первой задачей права. Но личная свобода не может рассматриваться в отрыве от правоотношений с другими личностями, иначе она превращается в произвол и силу, которые ничего общего не имеют с правом. Только подчинение общественному элементу р а в е н с т в а, которое заключает свободу в определенные рамки, и образует право (Там же. Т. 7. С. 499; Т. 2. С. 148). Поэтому Соловьев, вместе с Кантом, склоняется к определению права как ограничения свободы одного свободой другого, так близко он подошел к этой формуле. Для того чтобы подчеркнуть общественный элемент в праве, Соловьев определяет последнее как с и н т е з с в о б о д ы и р а в е н с т в а. Синтез является не границей, а скорее снятием противоречия, объединением: «Индивидуалистический принцип свободы связуется (в этом определении) с общественным принципом равенства»[41] (Там же. Т. 2. С. 148).
  Гость 24.05.2011 в 19:29:57   # 124651
Однако здесь необходимо найти признак, позволяющий отличить право от нравственности, и уже только после этого приступать к формулировке понятия права. Вл. Соловьев предлагает три признака, по которым эти две многоступенчатые сферы разграничиваются друг с другом. Во-первых, нравственная заповедь по своей природе безгранична и всеобща, тогда как право закрепляет ч е т к о о п р е д е л е н н ы е и о г р а н и ч е н н ы е правила поведения, направленные на осуществление некоего э т и ч е с к о г о м и н и м у м а. Во-вторых, нравственная заповедь может осуществляться без оглядки на возможность ее реализации, тогда как право по своей природе не может быть отделено от учета возможности его осуществления. В-третьих, нравственность не допускает никакого принуждения: исполнение ее предписаний должно быть свободным и добровольным; и напротив, в сфере права как осуществления относительного добра в определенных обстоятельствах п р и н у ж д е н и е д о п у с т и м о и, при наличии некоторых условий, даже необходимо. Однако необходимо ясно подчеркнуть, что в учении Соловьева признаком права является лишь допустимость принуждения — речь совершенно не идет о принудительном характере права (Право и нравственность // Там же. Т. 7. С. 508–511; Оправдание добра // Там же. С. 581–583). При соединении этих трех признаков получается следующее определение права в его объективной значимости для нравственности: «П р а в о е с т ь д о п у с к а ю щ е е п р и м е н е н и е п р и н у ж д е н и я т р е б о в а н и е о с у щ е с т в л е н и я о п р е д е л е н н о г о э т и ч е с к о г о м и н и м у м а»[34] ([Право и нравственность] Там же. Т. 7. С. 511, 383). Определение Соловьевым права как минимума нравственности (что может напомнить соответствующее учение Еллинека[35]) не должно вводить в заблуждение: великий немецкий государствовед и русский философ понимали под минимумом нравственности совершенно разные вещи. Во-первых, для Еллинека этическое представляется как чисто эмпирическое, как «воплощение норм, вытекающих из условий бытия и развития определенного реально существующего общества» (Еллинек Г. Там же. С. 21, 41–44); право как минимум этих норм, который необходим для поддержания общества в определенных исторических условиях, отходит от всякого априорного основания и превращается в чисто утилитарное техническое правило. И совершенно иначе обстоит дело в доктрине сторонника абсолютного идеализма Вл. Соловьева, который исходит из нравственного идеала нормативной общинности (Царства Божьего) и утверждает право как несовершенную, ограниченную нравственность, как необходимое средство для обеспечения возможности нравственного совершенствования. Право образует здесь связующее звено между нравственным идеалом и эмпирическим обществом: оно суть априорное основание эмпирической общественной жизни, в которой право возвышается до роли посредника в процессе осуществления нравственного идеала. А во-вторых, «нравственный минимум» означает у Еллинека нечто совершенно негативное — «минимум нравственных жизнедеятельности и рассуждения», которые «становятся причастными воле лишь постольку, поскольку они содействуют поддержанию порядка» (Еллинек Г. Там же. С. 57). Таким образом, право для Еллинека остается внешней границей нравственности и сфера его задач оказывается весьма ограниченной.[36] Совершенно по-иному у Соловьева. «Минимум» здесь означает всего лишь т о ч н у ю о п р е д е л е н н о с т ь и поэтому о г р а н и ч е н н о с т ь правовых предписаний по сравнению с бесконечностью и безграничностью нравственных требований. Праву, по Соловьеву, приписываются позитивные задачи: оно должно вести человечество к нравственному идеалу, «подготавливать к Царствию Божию» (Там же. Т. 7. С. 433). Право и государство имеют не только «консервативное» призвание: «обеспечить основы общественной жизни», но также и призвание «прогрессивное»: «улучшать условия человеческого существования, содействуя свободному развитию всех человеческих сил, которые должны стать носительницами будущего совершенного состояния... Без прогрессивной деятельности государства человечество оставалось бы всегда на одной ступени исторического процесса, никогда не достигло бы способности... окончательно принять… Царствие Божие» (Там же. С. 465). По глубокомысленной формуле Фихте, которая в данном вопросе очень близка ходу мыслей Соловьева, «право имеет своей задачей возвысить себя самое», т. е. стать излишним, в чем оно и проявит свое позитивное действие.
  Гость 24.05.2011 в 19:29:29   # 124650
Как же право соотносится с нравственностью, или, точнее, с нравственным идеалом? Как правильно подчеркивает Соловьев, этот вопрос является центральным для философии права, и его разрешение имеет решающее значение для самой нравственности (Оправдание добра // Там же. Т. 7. С. 379). Из сказанного выше уже намечается то направление, в котором Соловьев разрешает эту основополагающую проблему. Но, перед тем как мы перейдем к изложению предложенного Соловьевым решения, нужно отметить, что ученый последовательно изложил эти мысли лишь в работах последнего периода своего творчества: «Оправдание добра» и «Право и нравственность». В той части «Критики отвлеченных начал», где идет речь о философско-правовой проблематике, Соловьев еще находится под влиянием Канта и Шопенгауэра, и он определяет право как чисто негативный принцип, устанавливающий внешние границы для свободной деятельности и заключающийся в требовании «neminem laedere» (Там же. Т. 2. С. 150–152). И как раз непосредственно с критики этого воззрения Соловьев начинает свои философско-правовые размышления в «Оправдании добра» и в «Праве и нравственности». Право, говорит нам Соловьев, не должно отрываться от нравственности — это несет угрозу самой нравственности и не разрешает проблему права. «Все попытки определить право через полное противопоставление сфер права и нравственности и путем пренебрежения их общей основой оказались несостоятельными» (Там же. Т. 7. С. 507).[31] Ни противопоставление запрета и дозволения, ни противоположность внутреннего и внешнего (Там же. С. 504, 510) не выдерживают критики — ведь внутреннее не может быть отделено от внешнего ни в праве, ни в нравственности. Внутреннее и внешнее суть один длительный процесс,[32] а запрет и дозволение одинаково распространяются на обе эти сферы. Поэтому решение этой проблемы нужно искать в совершенно противоположном направлении: пытаться взаимоутвердить право и нравственность на и х о б щ е й о с н о в е.

Анализ этого вопроса нужно начинать с констатации глубокой взаимозависимости и общности права и нравственности. Соловьев называет двух представителей противоположного воззрения, которые пытались полностью отделить друг от друга право и нравственность: с одной стороны, это Л е в Т о л с т о й, который целиком отвергает право как относительное зло во имя чистоты морального принципа, и, с другой стороны, Б о р и с Ч и ч е р и н, который в своем чрезмерном превознесении права приписывал ему полную самостоятельность по отношению к морали (Там же. Т. 8. С. 489–490). На основе своего конкретно-идеалистического учения об этапах осуществления добра Соловьев возражает обоим мыслителям, утверждая н р а в с т в е н н о е з н а ч е н и е п р а в а к а к н е о б х о д и м о г о с р е д с т в а, д а ю щ е г о в о з м о ж н о с т ь д л я о с у щ е с т в л е н и я н р а в с т в е н н о г о и д е а л а. Наличие права как неизбежной предпосылки эмпирической общественной жизни «есть необходимое условие нравственного совершенствования и в этом качестве требуется самим нравственным началом» (Там же. Т. 7. С. 513). Между правом и нравственностью в их взаимообусловленности и общности существует многоступенчатая связь: право есть неизбежный этап для эмпирического становления нравственности, именно в этом и лежит нравственное оправдание права. «Вопрос об отношении между правом и нравственностью есть, в сущности, вопрос о связи между идеальным нравственным сознанием и действительною жизнью; от положительного понимания этой связи зависит жизненность и плодотворность самого нравственного сознания. Между идеальным добром и злою действительностью есть п р о м е ж у т о ч н а я о б л а с т ь п р а в а и з а к о н а, служащая воплощению добра, ограничению и исправлению зла. Правом и его воплощением — государством — обусловлена действительная организация нравственной жизни в целом человечестве, и при отрицательном отношении к праву как таковому нравственная проповедь, лишенная объективных посредств и опор в чуждой ей реальной среде, осталась бы в лучшем случае только невинным пустословием; а само право, с другой стороны, при полном отделении своих формальных понятий и учреждений от их нравственных принципов и целей, потеряло бы свое безусловное основание и, в сущности, ничем уже более не отличалось бы от произвола» (Там же. Т. 7. С. 379). «Неоспоримо только то, что между этими двумя областями есть положительное и тесное внутреннее отношение, не позволяющее отрицать одну из них во имя другой» (Там же. Т. 7. С. 380). Так, через эту глубокую и поучительную мысль Соловьева (которая, в свою очередь, напоминает оставшееся неизвестным позднее учение Фихте о многоступенчатой связи между правом и нравственностью как об «условии их осуществления», как о «средстве для обеспечения их действенности»[33]) утверждается положение права в этосе, а в границах права обнаруживается право нравственное.
  Гость 24.05.2011 в 19:29:09   # 124649
В основу своей системы объективной этики Соловьев кладет эту логику,[27] независимую и зиждущуюся преимущественно на религиозно-эмоциональной основе, напоминающую о Шлейермахере и сближающую русского философа с учением Фихте о синтетическом преодолении противоположности между индивидуализмом и универсализмом на конкретной базе этической ценностной целостности общества (этот углубленный синтез позднее был выработан в этике гениального немецкого философа[28]). Утверждение самостоятельного нравственного значения социального целого неизбежно приводит к учению об осуществлении нравственности в истории культуры: способом реализации идеальной общинности является эмпирическая совместная жизнь, действительное общество. Исходная посылка трансперсонализма в этике выдвигает и требует философию культуры и истории как свое неизбежное логическое следствие. Соловьев подчеркивает это положение с особой энергией. Большая и наиболее значимая часть «Оправдания добра» посвящена учению о «добре через историю человечества» (Там же. Т. 7. С. 211–487). Особое внимание Соловьева к разработке этой проблематики обусловлено не только посылками его этического учения, но и непосредственно его религиозным учением о Богочеловечестве, которое и составляет действительную основу этики Соловьева и в рамках которого нравственный идеал полностью совпадает с Царством Божиим (Там же. С. 199, 205–211). Царство Божие есть последняя, недостигаемая в земном бытии ступень всемирного процесса совершенствования; весь мир представляет собой материал для этого богочеловеческого процесса, который поэтому с необходимостью является обоготворением материи. Вл. Соловьев различает пять этапов этого процесса: неорганическое, органическое,[29] животное, человеческое царство и Царство Божие (Там же. С. 196). «На всякой ступени бытия относительное связано с абсолютным[30] как одно из средств действительного совершенствования всех, и в этой связи меньшее добро имеет свое оправдание, как условие большего» (Там же. С. 375). По сути, такая безусловная этическая основа как заповедь быть совершенными «как Отец Ваш Небесный» и отобразить в себе образ Божий уже предполагает признание о т н о с и т е л ь н ы х э л е м е н т о в в о б л а с т и н р а в с т в е н н о с т и» (Там же. С. 274). Этическое значение относительных этапов добра составляет истинную проблематику богочеловеческого процесса. Все эти элементы соединились в мировоззрении Соловьева после того, как он возвел учение об осуществлении добра в истории культуры в ранг основной темы этики (Там же. С. 171–174). Формулируя проблему философии истории, Соловьев оказался непосредственно перед правовой проблематикой — ведь исходная посылка трансперсонализма в этике приводит через посредство философии истории непосредственно к философии права. И это постольку, поскольку эмпирическое осуществление этического идеала трансперсонализма возможно «только в образе бытия общественном» (Там же. С. 214), «в общественном прогрессе» (Там же. С. 232–255). А право представляет собой неизбежное условие реальной общественной жизни (Право и нравственность // Там же. Т. 7. С. 513).
  Гость 24.05.2011 в 19:28:48   # 124648
Соловьев развивает весьма своеобразную систему нравственных чувств как неотъемлемого элемента этики. В этом отношении он выделяет три основных чувства: стыд, сострадание и благоговение; разбору значения этих чувств в качестве естественного субстрата этики Соловьев посвящает всю первую часть «Оправдания добра» (С. 43–161). С другой стороны, по учению Соловьева (и это является по-настоящему центральным пунктом его этики), кроме этого эмпирически-материального момента в нравственности «также и формально-нравственное долженствование само по себе обнаруживает м а т е р и а л ь н о – и д е а л ь н о е с о д е р ж а н и е, направленное на безусловный объект» (Там же. С. 19–20).[26] Это идеальное содержание этоса образуется «свободной общинностью» или «практическим всеединством» (Критика отвлеченных начал // Собр. соч. Т. 2. С. 113–123) и проявляется через любовь. С у б ъ е к т и в н а я э т и к а, которая действует через предписания нравственных велений, нуждается в дополнении о б ъ е к т и в н о й э т и к о й, как учением о трансперсональных, нравственных социальных ценностях. Абстрактная идея закона («общезначимость ценностей», в терминологии Ласка), через которую Кант и вслед за ним Чичерин хотели решить проблему общинности, по убеждению Соловьева, оказывается недостаточной для познания целостности общинности в ее самостоятельном этическом значении. Вл. Соловьев считает, что чистый формализм, как исходная посылка, переходит в моральный субъективизм, с присущим ему отрицанием объективной нравственности и ее реализации в исторической культуре (Там же. Т. 7. С. 260–272) — в этом пункте Соловьеву энергично противостояла личность Льва Толстого. «Организованная нравственность» (Там же. С. 270), как материально-идеальное содержание общественной жизни, является конкретной целостностью, в которой синтетически соединяются личность и трансперсональная ценность. «Разделяющее противопоставление индивидуума и общества сегодня есть не более как болезненная иллюзия самосознания» (Там же. С. 211–212). «Человеческая личность есть бесконечность, бесконечная возможность все более и более совершенного осуществления этого всеединого смысла в данной жизненной среде» (Там же. Т. 7. С. 213). «Религиозное начало требует, чтобы каждое существо, каждый член общества имел безусловное значение в положительном смысле, то есть чтобы он был безусловно необходим для бытия всех, для всеединого (универсального) организма, но это возможно только при том условии, что каждый имеет некоторую коренную особенность, отличающую его от всех других и дающую ему определенное и никем другим незаменимое место и значение в составе абсолютного целого» (Критика отвлеченных начал // Собр. соч. Т. 2. С. 168–169). Здесь отчетливо проявляется специфическое нравственное значение каждого как к о н к р е т н о й и н д и в и д у а л ь н о с т и, которая может исполнить свое уникальное предназначение только в рамках общества. «Истинный индивидуализм требует внутренней общинности и неразлучен с нею» (Там же. С. 121). «Сильнейшая индивидуальность должна совпадать с полнейшей общинностью» (Там же. С. 122). «Общественность не есть привходящее условие личной жизни, а заключается в самом определении личности» (Там же. Т. 7. С. 214). Без общества личность в принципе немыслима. «Это два соотносительных, и логически и исторически взаимно друг друга предполагающих и требующих термина». «Общество не есть внешний предел личности, а ее внутреннее восполнение, и относительно множественности единичных лиц общество не есть их арифметическая сумма или механический агрегат, а н е р а з д е л ь н а я ц е л о с т ь о б щ е й ж и з н и» (Там же. С. 214).
  Гость 24.05.2011 в 19:28:21   # 124647
Такова, по Соловьеву, основная посылка положительного всеединства как религиозной основы познания, основная посылка для всеобъемлющего синтеза, в котором односторонние мистицизм, рационализм и реализм снимаются и соединяются воедино. И этот основополагающий принцип всеединства значит для Соловьева в практической философии ничуть не меньше, чем в теоретической. «Позитивное всеединство есть не только истина, но и добро и красота». Этика также основывается на религиозной вере. На ней зиждется б е з у с л о в н о с т ь нравственного принципа, признание которого включает признание действительности бытия Бога и реальности духовной, нематериальной сущности человека. В нравственно-религиозном смысле мы признаем: 1) наше собственное несовершенство; 2) совершенство Бога; 3) совершенствование как бесконечное задание нашей жизни и задачу мировой истории, как переход от зверочеловечества к богочеловечеству (Оправдание добра // Собр. соч. Т. 7. С. 174–210). При этом, по учению Соловьева, религиозные основы безусловности нравственного принципа и теоретической философии не приводят ни к отрицанию рациональной общезначимости, ни к отрицанию эмпирически-материальных элементов в этике. Вл. Соловьев остается полностью на почве н р а в с т в е н н о й а в т о н о м и и («которая была твердо установлена Кантом». — Собр. соч. Т. 2. С. 45–72; Ответ Чичерину. Т. 7. С. 675). Всеобщность и обязательность нормы нравственности, в которой открывается вся чистота нравственного принципа, не может утверждаться вне «рационально-всеобщего принципа категорического долженствования как формального закона нашего нравственного сознания» (Там же. Т. 7. С. 168–170, 267). Таким образом, мистически-религиозное переживание дает начало безусловности, а рассудок — автономной общезначимости нравственного принципа. Поэтому формалистский автономизм в этике нуждается в своей второй половине, которую Кант полностью упустил из вида, оставаясь в плену односторонних ригоризма и субъективизма. При этом эмпиризм также имеет право на существование в этике, поскольку он указывает на естественное стремление человека к добру, без чего нравственность осталась бы подвешенной в воздухе.
  Гость 24.05.2011 в 19:27:57   # 124646
а это, по учению Соловьева, доступно только посредством религиозно-мистического акта веры. Рассудок и опыт оказываются одинаково пустыми и слепыми по отношению к истине без непосредственного религиозного видения Бога, которое и составляет первую и неизбежную предпосылку всякого познания (Там же. С. 270 и далее). «Основу истинного познания составляет мистическое или религиозное знание». «Философия получает свое содержание от знания религиозного или теологии, разумея под этою последнею знание всего в Боге, или знание сущего всеединства» (Там же. С. 327). Но при этом философия никоим образом не растворяется в религиозно-мистическом знании. Познание представляет собой синтез «безусловного религиозно-мистического переживания» и «относительной» фиксации явления в разуме и опыте (Там же. С. 328, 314). «Если разум и опыт без знания мистического лишены истины, то без знания и опыта сама истина (всеединство) лишена полноты и действительности» (Там же. С. 331).[25]
  Гость 24.05.2011 в 19:27:22   # 124645
Как и все великие мыслители, Соловьев испытал глубокие перемены в мировоззрении. Его философское творчество может быть разделено на три периода: 1) славянофильско-мистический; 2) утопически-теократический; 3) синтетически-критический.[19] К первому периоду (1874–1880) принадлежат: «Кризис западной философии», «Философские основы цельного знания» («Органическая логика»), «Чтения о богочеловечестве» и, наконец, его основная работа «Критика отвлеченных начал» (этим началам мыслитель противопоставил «всеобъемлющий синтез»). Ко второму периоду (1881–1891) относятся: «Религиозные основы жизни», «История и будущность теократии», «Россия и Вселенская церковь» (издано на французском языке во Франции), «Великий спор церквей и христианская политика»,[20] «Еврейство и христианский вопрос», «К национальному вопросу в России». К третьему периоду (1892–1900) принадлежат: «Оправдание добра», «Право и нравственность», «Три разговора», наброски о теоретической философии и об этике. Особенно следует упомянуть бесценные философские стихотворения разных периодов творчества, блестяще отражающие его поэтически-религиозные переживания. В первый период творчества Соловьев, полностью основываясь на славянофильской идеологии, провозгласил национальным призванием России построение «универсального синтеза, как позитивного всеединства в жизни, знании и творчестве»; синтеза, который должен был преодолеть односторонность абстрактных и негативных принципов западной философии. Однако в течение второго этапа мыслитель пришел к убеждению, что этот синтез может быть достигнут путем объединения католической и византийско-православной церквей, Запада с Востоком. Так, Соловьев порывает с национальной ограниченностью славянофилов, ведет переговоры с окружением Папы о слиянии церквей и строит свою теократическую утопию Царства Божьего, о котором он вместе с Достоевским мечтал еще в [18]70‑е годы. В схеме «свободной теократии», которую Соловьев противополагает средневековой «клерикальной теократии папства», власть над миром принадлежит Риму — престолу первосвященника — и монархическим учреждениям России. Национальным призванием России становится осуществление идеи христианского государства как одного из конститутивных элементов всеединой мировой церкви. Но вскоре на место восторженного утопизма пришло отрезвление. Соловьев потерял веру во всемирно-историческое призвание российского царизма и одновременно отказался от теократического идеала:[21] «Царство Божие» было освобождено от всякой связи с мирским государством и исторической церковью, а «единение церквей в Христе» было отложено на более далекую перспективу. Прежняя теократическая утопия была без обиняков заклеймена как идея Антихриста.[22] Поскольку Соловьев в этот последний период занялся более мирскими вопросами, его мысль стала более критичной[23] и проницательной, а основополагающее мистическое кредо нашло свое выражение в ожидании грядущего конца света. Как раз в этот критически выдержанный период творчества, когда мыслитель заставил себя отделить относительное от абсолютного, в работах «Оправдание добра» и «Право и нравственность» он дал окончательную формулировку своей философии права (впервые философско-правовая проблематика была подробно освещена им в «Критике отвлеченных начал»), которая, по моему убеждению, составляет непреходящую заслугу Владимира Соловьева.

Но, перед тем как перейти к изложению философии права Соловьева, мы должны в нескольких словах охарактеризовать общие теоретические и практические основы его философской системы. В противовес абстрактной односторонности рационализма, «который утверждает, что все суть понятие» (сюда Соловьев причисляет также Канта), и «реализму в его разнообразных выражениях, который утверждает, что все суть явление» (ср.: Соловьев Вл. С. Критика отвлеченных начал // Собр. соч. Т. 2. С. 187–280), Соловьев развивает учение о предмете познания как о сущем всеединстве. «Истина есть истинное бытие, все и единое» (Там же. С. 280–286), или Абсолют, и как таковая, она не может быть дана ни в опыте, ни в рассудке, ни в ощущении и не может быть сведена к логическому мышлению (Там же). «И только в отношении к истинно-сущему, как к безусловно реальному и безусловно универсальному (всеединому), воспринимаемые в нашем опыте явления могут обрести истинную действительность, а понятия нашего мышления — истинную позитивную всеобщность». В плане объективности, наше познание может обрести свою цельность только через интуитивное познание «позитивно сущего всеединства Абсолютного» (Там же. С. 274);[24] а это, по учению Соловьева, доступно только посредством религиозно-мистического акта веры. Рассудок и опыт оказываются одинаково пустыми и слепыми по отношению к истине без непосредственного религиозного видения Бога, которое и составляет первую и неизбежную предпосылку всякого познания (Там же. С. 270 и далее). «Основу истинного познания составляет мистическое или религиозное знание». «Философия получает свое содержание от знания религиозного или теологии
1 1
2 2
3 3
4 4
5 5
6 6
7 7
8 8
9 9
10 10
11 11
12 12
13 13
14 14
15 15
16 16
17 17
18 18
19 19
20 20
21 21
22 22
23 23
24 24
25 25
26 26
27 27
28 28
29 29
30 30
31 31
32 32
33 33
34 34
35 35
36 36
37 37
38 38
39 39
40 40
Добавить сообщение
Чтобы добавлять комментарии зарeгиcтрирyйтeсь